Подлинный – согласно В.Далю, это истинный, настоящий, сущий, самый тот, оригинальный. Позднее добавляется – не скопированный. Антоним – подложный, поддельный, подставной, фальшивый. Казалось бы, положительные коннотации в первом случае и – соответственно – отрицательные во втором – налицо. Однако не так все просто – по крайней мере, в области архитектуры.
В отличие от более благополучной Европы отечественное материальное наследие оказывается подверженным регулярным нестроениям. Это и постоянные набеги-нашествия на нашу землю, сопровождавшиеся целенаправленным разрушением святынь и просто местной хозяйственной жизни, и не в пример более тяжелые климатические условия – достаточно сказать, что за зиму циклы замораживания-оттаивания у нас исчисляются десятками, тогда как у них – на порядок меньше, и нерадивость и нечистоплотность подрядчиков, издавна вместо засыпки использовавших строительный мусор. Отсюда заметно более тонкий слой сохранившейся материальной культуры – даже послепетровского времени, не говоря уже о средневековье.
Вроде бы все это должно было бы обострить ощущение подлинности, повысить, поднять ее ценность, в том числе в глазах простого народа. Ан нет – мы не только непринужденно воссоздаем утраченное когда-то, но и, бывает, сами целенаправленно расправляемся со следами прошлого, дабы возвести то же, но «лучше и больше». Социокультурную ущербность или, по крайней мере, вынужденность практики воссоздания, изготовления новоделов, иначе - муляжей, фейков, если воспользоваться определениями недоброжелателей, в действительности, ощущают преимущественно специалисты – да и то далеко не все.
Можно вспомнить призывы некоторых историков архитектуры, не говоря уже об архитекторах-практиках, с легким сердцем заменить дышащие на ладан памятники – включая Дом Наркомфина М.Гинзбурга – новехонькими копиями. Дабы не уродоваться и избежать непоправимого.
По сути, из того же социокультурного ряда предложение выборочно реализовать неосуществленные в свое время проекты наших конструктивистов. То есть подрихтовать, подправить, спрямить историю – в данном случае архитектурную. Вот это ощущение эластичности, податливости вещества истории, чувство, что отнюдь не все потеряно, что можно еще что-то подкорректировать, подредактировать, заново переписать – очевидно, укоренено в российской ментальности. Кульбиты русской истории – без конца воспроизводящиеся присягания-низвержения, словесная эквилибристика понятиями прогрессивный-реакционный - находят отражение в истории материальной культуры с ее чередой сносов-воссозданий.
На Западе после Э.Виолле ле Дюка шаг за шагом последовательно расширялся плацдарм уважительного отношения к подлинности, осознание значимости исторических наслоений, материальной субстанции как таковой. Это зафиксировано в официальных документах начиная с Афинской хартии 1931 года и Венецианской хартии 1964 года.
Очевиден и другой исторический вектор, связанный с пониманием непреходящей ценности не только отдельного памятника, но исторической городской среды в целом.
Нельзя сказать, что Россию эти исторические подвижки не затронули. Однако общемировые течения пробивают себе дорогу с большими трудностями, преодолевая историческую инерцию – и, очевидно, внутреннее сопротивление материала. В лице вовсе не только девелоперов.
И здесь большая ответственность ложится на власть. Которая, надо отдать должное, в последнее время повернулась лицом к проблемам сохранения отечественного историко-культурного наследия. Главное, чтобы эта смена курса не оказалась сиюминутной реакцией на веяния эпохи, простой данью происходящему консервативному развороту как следствию эскалации геополитической напряженности в мире…
