(Главы из книги, которая готовится к печати)
Айдо-Хведо и завитушечки
«Посолонь». По солнцу. От весны до зимы. Сказка за сказкой – полный годовой круг.
Это – первая книга Алексея Ремизова. Вышла в Москве, в конце 1906 года.
«Круг счастья» – последняя его книга, завершение творческого и 80-летнего жизненного пути. Париж, год 1957-й.
Круг судьбы – замкнулся.
Змея кусает свой хвост.
Этот мистический знак – Айдо-Хведо – символ вечности – Ремизову нравился.
Он даже изобразил его на обложке своей книги «Бесовское действо».
Это пьеса, поставленная в театре Веры Комиссаржевской в Петербурге в декабре 1907 года. Декорации к спектаклю выполнил Мстислав Добужинский. Картина пролога явила зрителю не что иное как адский круг.
«Первое представление прошло под неистовый свист зрителей», – заметил автор пьесы. Всего спектаклей было шесть.
Обложку «Круга счастья» Ремизов нарисовал сам: две человеческие фигурки в сплетении множества кругов и кружочков.
Такое вот получается Айдо-Хведо – непостижимый знак ремизовской судьбы.
Внутри этого круга – разновеликие, ясно различимые круги, кружочки, завитушечки...
При жизни Алексей Ремизов опубликовал около 100 книг самых разных жанров: это романы, повести, рассказы, пьесы и сборник снов, несколько книг воспоминаний, переводы, а еще сказки – много сказок. Более половины всех его книг – сказки, любимый его жанр.
«Купчишка!..»
Бунин частенько подсмеивался над Ремизовым:
– Купчишка!..
Да, отец Ремизова был купцом.
И Замоскворечье, где родился Ремизов, – это историческое гнездовье московского купечества – рутинного, косного, домостроевского.
«Темное царство России», – по Островскому.
Великий драматург тоже родился здесь – на Малой Ордынке, в нескольких минутах ходьбы от ремизовских пенатов.
Ремизов возражал Бунину спокойно, с достоинством: «Бунин не представляет себе, из какой я культурной среды… Ничего общего с Островскими традицями…
По сей день о культурной среде, в которой родился и вырос Ремизов, – сказано крайне мало.
Как, на какой почве взросло это чудо российской словесности – Алексей Михайлович Ремизов?..
Нелегко определить даже улицу, дом, где родился Ремизов.
Где эта улица?..
«Родился я в сердце Москвы, в Замоскворечье, у Каменного «Каинова» моста, и первое, что я увидел, лунные кремлевские башни, а красный звон Ивановской колокольни – первый оклик, на который я встрепенулся».
Так начинается автобиографическая книга Ремизова «Подстриженными глазами».
Она посвящена детским и юношеским – московским – годам жизни писателя.
Это ностальгический роман-сказка о Москве, увиденной глазами ребенка и подростка.
«Книга узлов и закрут памяти» – таков ее подзаголовок.
Она вышла в Париже, в 1951 году, ровно тридцать лет спустя после того, как писатель покинул Россию.
А что же сам дом, место появления писателя на свет?
Ну, улица хотя бы…
Очевидны пока лишь три обстоятельства.
Первое: родился Ремизов в Замоскворечье.
Второе: недалеко от Кремля, причем, в виду его. Запомним это.
Третье: у Большого Каменного моста, который писатель именует еще и «Каиновым». Почему?
«Каинов мост»
У первого Каменного моста, открытого в 1692 году, были и другие названия: "Старый", "Всехсвятский"...
Начинался он, в отличие от нынешнего, у Ленивки. Современники ахали: "Восьмое чудо света!"
Отдаленное представление о нем дает скромный Лефортовский мост через Яузу — тоже каменный, который строился веком позже, но по образу и подобию Большого Каменного.
У Лефортовского моста пять арок.
Большой Каменный имел их девять — с сухими полостями. В них обитали воры и грабители, в том числе и легендарный Ванька Каин. Знали об этом все: в балаганных кукольных представлениях той поры (а позже и у самого Ремизова в пьесе "Царь Максимилиан") появляется даже соответствующий персонаж — "лекарь, из-под Каменного моста аптекарь".
Не менее курьезно, что на противоположном берегу, прямо у въезда на мост — примерно на месте нынешнего Театра эстрады — стояла большая двуглавая башня, очень похожая на Воскресенские ворота Красной площади. И в башне этой — аккурат во времена Ваньки Каина — располагалась, как нарочно, тюрьма.
Жуликам такое соседство не мешало. Более того, Ванька Осипов потому и "Каин", что сам пошел во власть — бороться с криминалом...
Его судебные показания Ремизов считал образцом живой русской речи ХVIII века.
Ему же, Ваньке Каину, приписывается авторство разбойничьей песни «Не шуми, мати, зеленая дубравушка».
Известно, это была любимая песня Емельяна Пугачева.
В 1859 году, за восемнадцать лет до рождения писателя, «старый» Каменный мост был разобран.
На его месте построили новый, металлический.
В 1938 году сооружен нынешний мост, сохраняющий первое название – Большой Каменный – без "Каинов", разумеется.
«Моя колыбель»
Книга «Подстриженными глазами» создавалась Ремизовым в эмиграции — в 1920-1940-е годы.
При этом Ремизов не однажды сетовал на отсутствие у него хорошей карты Москвы.
И не забудем: после ареста осенью 1896 года, после многих лет тюрем и ссылок, Ремизов бывал в Москве лишь краткими наездами, а с 1921 года вообще жил за рубежом.
Но в Москве сохранилось множество мест, связанных с ним, опоэтизированных его словом.
Воспоминания о них согревали и вдохновляли его. «Москва — моя колыбель», — повторял он.
Первое из этих мест — разумеется, дом, где он родился. Вот только в адресе его он уверен не был.
Самое раннее из «московских» произведений Ремизова — роман «Пруд», известный в четырех редакциях.
И в них о доме отца — всего лишь одна примета: «дом за рекой».
В рассказе «Покровенная» — вообще ни слова.
В «Подстриженных глазах», в главе о кормилице, Ремизов уточняет сказанное в первых фразах книги: «Из Толмачевского переулка понесла она меня на Пятницкую...»
И это дополнение мало что проясняет.
Просто Толмачевского переулка в Замоскворечье нет.
Есть три других: Старый, Большой и Малый Толмачевские.
Старый — тот даже пересекается с Пятницкой.
Который же из них?
Толмачи
Обилие Толмачевских переулков говорит о характере деятельности первопоселенцев этих мест.
Когда-то здесь находилась Толмацкая слобода — в ней жили русские и татарские толмачи — устные переводчики для торговых и дипломатических сношений.
Собственно, само слово пришло из татарского языка. «Тел» по-татарски и есть язык. Отсюда — телмач, переводчик.
И понятно, почему именно здесь селились толмачи — рядом проходит Большая Ордынка, когда-то служившая основной дорогой в Золотую Орду.
Никола в Толмачах
Так в каком из Толмачевских переулков родился Ремизов?
Сразу отпадает Старый, поскольку место своего рождения Ремизов зачастую определял и таким образом: «В приходе Николы в Толмачах». А церковь эта находится на пересечении Большого и Малого Толмачевских переулков.
Говоря об отце, Ремизов и такую деталь вспоминал, к храму непосредственно относящуюся: «Без всякого образования, трудом и сметкой, «русским умом» своим отец сам до всего дошел и большим уважением пользовался: у Николы в Толмачах, в нашей приходской церкви, отец долгое время был старостой церковным».
Прихожане чтили память о нем.
9 ноября 1883 года «Московский листок» сообщил:
«В полугодовой день кончины Михаила Алексеевича Ремизова, в четверг, 10 ноября, в 9 ч. утра, имеет быть отслужена заупокойная литургия и панихида в приходской церкви Св.Николая, что в Толмачах».
Такое же сообщение появилось в "Московском листке" и накануне годовалой даты со дня смерти Михаила Алексеевича.
В 1929 году храм был закрыт и передан находящейся рядом Третьяковской галерее.
Настоятеля репрессировали, он погиб в лагере.
Его сын рассказал о дальнейшей судьбе храма: «Опустошили внутренность, сняли не только кресты, но и купола, и даже барабаны, разбили на куски певучие колокола, а они надрывно рыдали при этом, а потом разобрали до основания дивную, стройную, как перст, колокольню. И вместо всяческой красоты остался на этом участке безобразный, ам¬путированный, лишенный жизни обрубок. Толмачи закрыли. Их не стало на земле, и земля не стала от этого ни краше, ни богаче...»
Сейчас храм восстановлен, он стал храмом-музеем, поскольку остается частью Третьяковской галереи.
Во время служб вход в него с Малого Толмачевского переулка.
В остальное время храм открыт для посетителей картинной галереи, и тогда войти в него можно с Лаврушинского.
Вот эта улица
В различных автобиографических материлах, в том числе и в книге «Подстриженными глазами» местом родительского дома Ремизов называл либо просто Толмачевский переулок, либо Большой Толмачевский, а иногда и Малый.
Аналогичная путаница и в биографических статьях о писателе.
Тот, кто хоть однажды походил по этому району, с переулком — не ошибется.
С видом на Кремль, с выходом на Кадашевскую набережную, откуда налево — рукой подать — Большой Каменный мост через Москву-реку, — лишь один Малый Толмачевский.
Он параллелен Лаврушинскому, равен ему по протяженности.
Представьте себе букву П.
Так вот, левая ножка — это Лаврушинский.
Правая — Малый Толмачевский.
А соединяет их — Большой Толмачевский.
Лаврушинский сейчас — это лицо ковра.
Он ярок, обихожен, празднично наряден. Еще бы — Третьяковка!
Малый Толмачевский — изнанка того же ковра.
Ведь одна из сторон этого переулка — тыльная часть строений Третьяковки, кроме храма Николы — в правом углу буквы П.
Жилые дома в М.Толмачевском — только слева, на четной стороне, если стоять лицом к Кремлю. Старых строений почти не осталось. Да и номеров — всего 12. Стало быть, домов — шесть?
Вот тут-то и кроется загадка, ибо домов, оказывается, больше…
«Давай, подходи!..»
Дом, в котором родился Алексей Михайлович, принадлежал его отцу Михаилу Алексеевичу Ремизову.
Отец последнего, дед писателя, — тоже, кстати, Алексей Михайлович, — по слову внука, «крестьянин Веневского уезда Тульской губернии, сидел на земле, за сохой ходил, пахарь, отпущенный крепостной».
К концу жизни он перебрался в Москву, торговлей занялся — уличной, вразнос, галантереей.
Жил недалеко от Толмачей, у церкви Иоанна Воина на Якиманке.
Дед писателя — пахарь потомственный — оказался к месту и в уличной торговле.
Разбитной, с улыбкой и словцом, — «из поломанного гребешка сделает дамский гребень и в поблекшей ленте раздует огонь».
Сына Михаила отдал в ученики купцу-галантерейщику. «Ученик» в лавке — это просто мальчик на побегушках: «Кипяток таскал, в лавочку бегал, к делу присматривался… А вышел в люди, сам хозяином сделался».
Это уже сын Алексей об отце рассказывает, по слогу понятно.
Сделаться хозяином вчерашнему мальчику на побегушках было очень даже не просто. Видимо, сын новоиспеченного галантерейщика и ученик галантерейщика-купца к делу присматривался внимательно, быстро усваивал азы торгового ремесла.
Михаил Алексеевич — характером в отца: балагур и острослов, вполне освоивший великую школу уличной торговли, с ее богатейшим фольклором...
Давай, подходи
И других подводи!
Для молодушек-лебедушек
Платки, гребешки,
Расписные петушки!
Для красных девушек
Шпильки, иголки,
Булавки, приколки,
И белила, и румяна,
Подходи, честной народ!..
Вот она, вот она —
Каждой девушке нужна!
Из Парижа везена!
Долгоносым за пятак,
А курносым — просто так!..
Когда у Михаила Алексеевича появилась первая собственная лавка, он действовал таким же образом, и торговля шла ходко.
«Показать товар лицом, — рассказывает его сын, — был он большой мастер: и не надо, а купишь — «с руками навяжет»...
Про отца будущего писателя говорили: «затейник».
У него «самый обыкновенный моток шерсти вдруг становился "бухарским", глаз не оторвешь. И еще: глаз, как разместить товар — цвета и краски, и свет... Распознавать вещи и распоряжаться вещами, в этом и есть «торговля», а как же иначе, чтобы и покупатель не скучал, и товар не залеживался. Быть хорошим купцом, не сквалыгой, дар, и научиться торговать мудрено. Отец еще брал уступчивостью и исконным московским обычаем: подарками — поедет на ярмарку, никого не забудет, всем привезет гостинцы».
Алексей Михайлович, сын его младший, потому и любуется отцом, что величайшим из достоинств человека полагал доброту и «веселость духа».
Сам он обладал этими качествами в высшей мере: «Что надо человеку от человека? — так мало: каплю сердечности...»
Ремизовская галантерея
Алексей Михайлович запомнил два магазина отца.
Оба — в самом центре Москвы:
«После смерти отца я всего раз был с матерью в Третьяковском проезде и в Солодовниковском пассаже, два галантерейных магазина отца: от вещей и вещиц глаза разбежались...»
Магазины эти могли появиться у Михаила Алексеевича не раньше начала 1870-х годов, поскольку сам Третьяковский проезд — он соединяет через Третьяковские ворота Театральный проезд и Никольскую улицу — был проложен лишь в 1871 году по участку, специально приобретенному для этого братьями-меценатами Павлом Михайловичем (основателем Третьяковской галереи) и Сергеем Михайловичем Третьяковыми.
Внутри проезда и расположились магазины.
Одновременно с проездом — поблизости, на Кузнецком мосту, между Петровкой и Неглинной, — купец Гавриил Гавриилович Солодовников создает свое огромное торговое заведение, пассаж.
Он включает в него и построенный еще в начале 1820-х гг. доходный дом Д.П.Татищева, нижний этаж которого занимали сплошные магазины, позже объединенные в известнейший в Москве торговый дом «Город Париж».
В 1945 году пассаж был разобран, но остатки его – руины – еще долгое время безобразили улицу. Сейчас на его месте возведена пристройка к Торговому комплексу ЦУМа.
В действительности «хозяином» Михаил Алексеевич (он родился в 1828 году) стал задолго до того, как появились в Москве и Третьяковский проезд, и Солодовниковский пассаж.
Вот объявление в «Московских ведомостях» — оно было обнародовано 15 декабря 1859 года.
У этого объявления — пространный заголовок-реклама:
НОВООТКРЫТЫЙ МАГАЗИН ДАМСКИХ РУКОДЕЛИЙ
НА СОФИЙСКОЙ УЛИЦЕ В ДОМЕ СУЗДАЛЬСКОГО ПОДВОРЬЯ
МИХАИЛА АЛЕКСЕЕВА РЕМИЗОВА
В МОСКВЕ
Судя по времени публикации, это и был первый собственный магазин Михаила Алексеевича в Москве.
Ему тогда исполнился 31 год.
Заметим, дерзости молодому купцу было не занимать.
Магазин он открывает на Софийской улице (иначе — Софийке). Это нынешняя Пушечная.
Рядом — знаменитый Кузнецкий мост, общепризнанный модный центр Москвы. Здесь по обеим сторонам улицы — сплошные магазины мод и прочих товаров для дам. Один «Город Париж» чего стоит. Правда, и цены здесь — самые высокие в Москве:
Кузнецкий мост давно без кузниц,
Парижа пестрый уголок,
Где он вербует русских узниц,
Где он сбирает с них оброк, —
шутил острый на язык князь Петр Андреевич Вяземский.
Вероятно, именно последнее обстоятельство и учел купец Михаил Ремизов, предлагая в тексте объявления «огромный выбор» товаров — «по самым умеренным ценам».
Где именно находился магазин?
Суздальское подворье занимало угол Пушечной и Рождественки. Сейчас это дом № 7 по Пушечной.
Получается, магазин Михаила Алексеевича располагался в сотне шагов и от будущего Третьяковского проезда, и от будущего Солодовниковского пассажа на Кузнецком.
А ведь внедрился-таки амбициозный замоскворецкий купец на престижный Кузнецкий мост, в самый «Город Париж»!
Отметим: внедрение это совпало еще с одним важным событием в его жизни — женитьбой на Марии Александровне Найденовой, сестре самого Николая Александровича Найденова – главы московского купечества и председателя Московского торгового банка.
Птица ремез
Еще одна деталь примечательна в газетном объявлении.
Это — написание фамилии Михаила Алексеевича.
Дело в том, что родовая их фамилия писалась иначе — РЕМЕЗОВ.
Михаил Алексеевич второе е исправил на и.
Не хотел, как позже объяснил сын, «птичьей причинности»: кто-то уверил его, что «птица — срам!»
Сыну его, Алексею Михайловичу, птичье сродство, напротив, было по душе. И он, случалось, автобиографии свои (таких было несколько) начинал категорическим утверждением: «Фамилия моя происходит от колядной — о которой в колядах, древних, святочных песнях, сложен стих, — птицы р е м е з а, а не от глагола».
Вокруг своей фамилии писатель Ремизов творил целую мифологию.
Птице ремезу он посвятил несколько своих сказок — «Ремез-птица», «Ремез – первая пташка» – с очевидным автобиографическим подтекстом.
Вот этот дом
Торговец Михаил Ремизов развивал и наращивал свое дело с очевидным размахом и хваткой.
Большой купец, как говорили тогда.
Торговцем он был удачливым и человеком — состоятельным. Домашнее хозяйство — в Малом Толмачевском переулке, как раз в середине его, — завелось у Михаила Алексеевича весьма обширное.
Сохранившиеся в городском архиве «Описание строений» и «План местности московского купца Михаила Алексеева Ремизова» свидетельствуют: включая курятник (тот самый, снившийся Ремизову-сыну) строений на участке было — не кот наплакал — аккурат пятнадцать.
А посему, даже зная нынешний номер ремизовского владения — № 8/11 — без этого архивного документа ответить определенно на главный вопрос невозможно, поскольку четырнадцать из пятнадцати строений, изображенных на «Плане местности», действительно, снесены. Одни — давно, другие — в самое последнее время.
И, может, то, что мы ищем, оказалось, на беду, именно среди снесенных.
На месте порушенного возведены новенькие, с веселым декором хоромы — под тем же номером, но с добавлением, как в архивном «Описании»: строение 2, строение З...
А вот строение 1 — самый большой прямоугольник на плане, единственное из владений «московского купца Михаила Алексеева Ремизова» — уцелело!
Но то ли это строение?
Читаем его описание: «Каменное, двухэтажное, частию с подвалом и антресолем, жилое...»
Добавим: с круглым чердачным окошком во двор.
Но самое главное — «жилое»!
Поскольку девять других строений значатся нежилыми, а еще два — деревянные беседки в саду.
Квадратик в центре плана — хоть и жилье, но для кур.
Еще жилыми были два небольших флигеля во дворе, очевидно, для прислуги: и хозяйство обширное — склады, конюшня, и семья куда как немалая.
Итак, можно не сомневаться: дом в Малом Толмачевском переулке, где родился Алексей Михайлович Ремизов, — уцелел.
По крайней, мере, внешний его облик.
Сейчас в нем расположилась частная фирма.
Любопытно, что на «Плане» переулок, где расположен дом, именуется просто Толмачевским.
Почему?
Страсть к переименованиям пришла к нам задолго до советской поры, когда она превратилась в эпидемию.
В прежние времена многие московские улицы и переулки имели в обиходе по нескольку названий, иногда одновременно.
Часто улицы назывались по ближайшему храму или по фамилии самого именитого домовладельца.
Вот и Малый Толмачевский в старину именовали улицей Мухина. Потом он стал Никольским, по церкви, а нынешний Большой Толмачевский назывался в ту пору Николаевской улицей — по той же церкви.
Однако еще в ХVIII веке за переулками закрепились нынешние названия, что не мешало в быту «упрощать» их. Это видим мы на «Плане», это же встречаем и у Ремизова-писателя.
А вот круглое чердачное окно дома — верный признак чего-то необычного...
Странности в доме замечал сам хозяин, Михаил Алексеевич.
Однажды вечером вернулся он из магазина, усталый.
Сидел в столовой — один-одинешенек.
Сумерки, тишина, только часы тикают.
И вдруг из дальнего, «холодного» угла:
— Михаил Алексеевич!..
Оглянулся — никого.
Через минуту опять:
— Михаил Алексеевич!..
И снова никого.
Ему никто не верил — привирает...
Верил, кажется, один только младший сын Алексей, родившийся в этом доме в чародейную Купальскую ночь 1877 года.
Дом отца — дом в Толмачах – остался для него призрачной сказкой-сновидением.
Точного и полного адреса этого дома он не назвал ни разу.
Отцовский завет
Отец Ремизова умер 10 мая 1883 года – в пятьдесят пять лет. Отпевали его в храме Николы.
Похоронили на Даниловском кладбище.
На похоронах присутствовала великая актриса Малого театра Гликерия Николаевна Федотова.
Шестилетний Ремизов видел ее – «в такой шляпке»: «Потом я узнал, что это знаменитая московская актриса, какая-то дальняя родственница отца, на его счет воспитывалась в театральном училище».
В завещании отца был один пункт, который всех удивил и озадачил. Михаил Алексеевич пожелал, чтобы в память о нем в родном его селе, в Веневском уезде Тульской губернии, такой колокол отлили — гулкий, певучий, большой — чтобы аж до Москвы, до Даниловского кладбища, и еще дальше, до самых, значит, Толмачей, а стало быть, и до близкого отсюда Кремля долетал его звон.
Прикинули: 200-тонный Царь-колокол, кремлевский, самый большой в мире, если бы вдруг зазвонил, слышен был бы верст на пятьдесят... По-нынешнему — километров пятьдесят пять...
А от Венёва до Москвы этих верст и километров — в три раза больше!
И развели родственники руками...
И только сын Алексей расслышал в этом желании отца некое покровенное напутствие себе, своего рода благословение на каторжно-вдохновенный писательский труд — в котором явственно зазвучит голос самой русской земли, лад древних напевов.
«Этот колокол заветный, невылитый, волшебный, благовестными звонами в вечерний час гулко-полно катящийся с дедовских просторных полей по России — это первый мне родительский завет», - писал Алексей Ремизов.
Сам Ремизов говорил об окружающей его среде коротко и ясно: «Ничего общего с Островскими традициями».
Трагически-притягательный образ его матери, Марии Александровны, женщины очень образованной, убеждает в том же: общего, действительно, ничего.
Младшего ее сына Алексея судьба не обидела талантами.
Он брал уроки музыки, пения, рисования.
Он знал несколько языков, переводил с четырех. На них же вел переписку.
Известно его энциклопедическое знание отечественной и мировой литературы, причем, и древней, и современной ему.
Взойдя на Олимп словесности, он выставлялся и как художник — вместе с Пикассо и другими мастерами, имел и персональные выставки.
Если искать аналогии — то, разумеется, не в «темном царстве», а в близкой ему по духу эпохе Возрождения.
И ближайшая его родня — братья его матери Найденовы, а также Хлудовы — известны многими достойными, вошедшими в историю делами.
Отец Алексея Ремизова — как и Найденовы — всего добился сам.
И дело свое галантерейное, пройдя с азов трудную школу профессионального ученья, создавал, буквально по крупицам.
В итоге не только в Москве, в центре ее, магазины имел, а и на Макарьевской ярмарке две лавки держал.
В Вену, между прочим, дважды съездил, по-немецки наловчился.
От отца Алексею Ремизову остался еще один завет, бережно хранимый им в сердце.
«Рабочая, не шалопайная, трудовая Россия ради России умной, крепкой и гордой, русской России — это мне второй родительский завет».
Как хранят память о Ремизове в Москве?
В центре Замоскворечья, на пересечении Большого Толмачевского и Лаврушинского переулков — то есть в левом углу буквы П — установлен бюст Ивану Шмелеву.
Напротив – Педагогическая библиотека им. Ушинского, в прошлом 6-я московская гимназия, где Шмелев учился.
В полутора минутах ходьбы отсюда в одну сторону — дом, где родился Ремизов, в другую — памятник Александру Островскому во дворе дома на Малой Ордынке – здесь родился великий драматург.
Позже Островский поселится в Воробине — по соседству с жильем Найденовых.
Островский станет персонажем ремизовской новеллы-сна «Жандармы и покойники» — в этом сне Ремизову и привиделся отцовский дом и широкий его двор с конюшней и курятником.
А со Шмелевым Ремизов жил на одной улице в Париже в годы эмиграции. Они часто общались.
Ему Ремизов посвятил новеллу «Центурион» в своей книге «Мышкина дудочка».
«Колыбель наша, и у Островского, и у Шмелева, и у меня — Москва», — говорится во вступлении к этой новелле.
Только, в отличие от Островского и Шмелева, в Москве — ни на доме, где Ремизов родился, вообще нигде — нет пока ни единого знака в честь Алексея Михайловича.
Памятником ему остается его «нерукотворное» — сто книг опубликованных, и более четырехсот рукописных книг-альбомов с его иллюстрациями — лишь единицы из них дошли пока до печати.
Впрочем, какое же это «нерукотворное»?
Всё — своими руками...
Мои страсти по Ремизову
С чего они начались?
Начались они в конце 60-х годов, со знакомства с замечательным человеком — Владимиром Брониславовичем Сосинским, который открыл мне имя и творчество Алексея Михайловича Ремизова.
В ту пору я работал в Библиотеке иностранной литературы и возглавлял отдел Литературы антифашистского Сопротивления.
Он вошел к нам в отдел – на лацкане пиджака ленточка Ордена Почетного Легиона – высшая награда Франции.
– Здравствуйте все! – громко, весело проговорил он и представился:
– Владимир Брониславович Сосинский.
Гость внимательно осмотрел нашу экспозицию – и на следующий день принес нам на хранение свои регалии участника французского Сопротивления.
Мы поместили их в центральной витрине.
Владимир Брониславович вместе с семьей вернувшийся на родину после сорока лет чужбины, стал постоянным участником наших мероприятий.
На вечерах, посвященных русским участникам антифашистского подполья, Сосинский рассказывал о русских героях французского Сопротивления – Борисе Вильде и Анатолии Левицком, о совершенно неведомом у нас в то время писателе-антифашисте Гайто Газданове (возможно, кто-то слышал его по «Свободе», но он выступал там под псевдонимом Георгий Черкасов), о подвиге матери Марии (поэтессы Елизаветы Юрьевны Кузьминой-Караваевой) — она добровольно пошла в газовую камеру вместо другой женщины, приговоренной гитлеровцами к казни...
Говорил Владимир Брониславович увлекательно, образно, артистично.
Он был необыкновенно легким в общении. Отличался веселостью духа – шутливый, самоироничный – казалось, он играючи переносил все жизненные невзгоды.
Старался не реагировать на бытовые проблемы и рутину нашей советской действительности – с ними он столкнулся сразу по возвращении.
Мы подружились с ним вскоре после знакомства. Нам совсем не мешала большая разница в возрасте – треть века. Стали семьями ходить друг к другу в гости.
«А ты Ремизова читал?»
В тот апрельский вечер мы с женой были у Сосинских в гостях – в квартире на Сиреневом бульваре, в Измайлово. Владимир Брониславович рассказывал о своих парижских друзьях – как всегда, весело, с шутками-прибаутками. И вдруг нахмурился, что было с ним крайне редко. Заговорил быстро, сердито, глядя в сторону:
– Один критик-мордофиля оскорбил в печати – грязно, по-свински оскорбил – двух моих любимых писателей – Марину Ивановну Цветаеву и Алексея Михайловича Ремизова. Я вызвал поганца на дуэль…
Владимир Брониславович изобразил пальцами пистолет.
– Дуэли он, само собой, испугался, прятался, потом принес тысячу извинений – устных…
– А кто он – секрет? – робко спросила моя жена.
– Какой там секрет!.. Он же публично выступил, и я его вызвал открыто, на собрании. Это Владимир Злобин. Он жил у Мережковских, в их семье. Считался их секретарем. Кем был еще – не знаю, свечку не держал… На том дело не кончилось. У Злобина нашелся заступник – Юрий Терапиано. Вообще-то Юрий Константинович был человек мягкий, неконфликтный. Кстати, он создал парижский Союз молодых писателей, я входил в него. Но тут уж вопрос принципа. Словом, я и его вызвал. Он тоже долго избегал встречи. Однако Париж тесен. Столкнулись – нос к носу – в центре города, возле бульвара Сен-Жермен…
Щеки Владимира Брониславовича порозовели, глаза сверкали.
– Славная была рукопашная – настоящая, без дураков… Отвел душу… Разнимали нас полицейские – отвели в участок, был протокол и всё такое прочее… Еще письмо было – Мережковских – Генеральному прокурору Франции. Требовали выслать меня из страны – как дуэлянта и скандалиста. А дуэли во Франции были запрещены. Меня вызвали в прокуратуру, показали письмо.
– Какая же это дуэль? – говорю – это был обыкновенный бокс, тренировка. Вот, смотрите – показал им несколько боксерских движений. Посмеялись – и отпустили меня…
Владимир Брониславович успокоился, заговорил обычным тоном:
– Весь русский Париж знал эту историю… Цветаева при первой же встрече вручила мне серебряное кольцо:
– За твой подвиг! – сказала она. Потом подарила еще рукопись поэмы «С моря». Это поэма-сон, ее ответ Пастернаку. Ничего не скажешь – царские, королевские дары… А Ремизов после этого случая принял меня в свою тайную – всем известную! – Великую Обезьянью палату. В компанию к Зайцеву, Шмелеву, Осоргину… И какое звание мне присвоил?.. Не поверите – Маршала!..
Сосинский чуть-чуть надул щеки.
– И грамоту выдал – ну, вроде как членский билет этого Обезьяньего сотоварищества. Знаете, кто я?.. Рыцарь пламенного меча!.. Во как!..
Детская радость переполняла Владимира Брониславовича.
Ариадна Викторовна, жена Сосинского, любимица Цветаевой, накрывала стол к чаю.
Владимир Брониславович порассказал еще о чудачествах Ремизова.
Потом посерьезнел:
– Равного ему нет. Писатель-уникум. Тут необыкновенная магия слова, музыка каждой фразы… Да вы и сами, наверное, знаете…
Остановился, посмотрел мне прямо в глаза:
– Слушай, а ты Ремизова читал?..
Я отрицательно покачал головой.
Где я мог читать запрещенные книги эмигрантов?
Наша критика уверяла: литературы эмигрантской вообще не существует. Так, мол, жалкие потуги вырожденцев.
Спасибо, что Бунина, нобелевского лауреата, «простили» и выборочно печатали.
Сосинский молча взял с этажерки книгу в изрядно потрепанном переплете. Подал ее мне.
В центре обложки крупными рисованными буквами – с «ерами» и «ятями» – старая орфография! – значились и автор, и название:
Алексей Ремизовъ.
По карнизамъ.
Внизу – место и год издания: Белградъ, 1929.
Чистой воды эмигрантщина.
– Открывай на любой странице, – сказал Владимир Брониславович.
Я открыл книгу наугад.
– Какая страница?
Я посмотрел:
– Сорок шестая.
– Вот, запомни: сорок шестая. А теперь читай вслух первую попавшуюся на глаза фразу.
Я прочитал:
– «Ночь легко и колыбельно зыблила, как журь источника во дворике у статуи Мадонны…»
Слова звенели серебряным колокольчиком, завораживали своим ритмом и ладом.
Любовь к автору возникла вот с этой, самой первой фразы – навсегда!..
Я выдохнул лишь одно слово:
– Изумительно!..
Владимир Брониславович сиял. Его светло-голубые глаза искрились.
– Вот видишь, – он потряс пальцем в воздухе, в знак чего-то высшего, невыразимого.
Затем медленно проговорил:
– Книгу прочитаете и вернете, а это вам – для почина…
И вручил мне тонюсенькое самодельное творение – два листочка, сложенных пополам. Прошиты нитью – вручную. Первая страничка обведена рамкой – красными чернилами.
На ней – только имя автора – рукой: Алексей РЕМИЗОВ.
Оборот – пустой.
На третьей странице – текст с длинным названием:
«Скоморошьи лясы. Бабинькин кочет (Комиссару просветительному)».
Текст отпечатан на машинке – с мизерным интервалом.
Копия не первая и даже не вторая, но читается без труда.
За «Лясами» следовало еще одно небольшое произведение – «Ивица» (сон).
Такой вот сборник из двух вещей, самиздат.
Дорога на метро от Измайлово до Кузьминок, где мы жили, – долгая, с двумя пересадками.
Пока ехали, мы с женой несколько раз перечитали «Лясы» и с десяток раз – «Ивицу».
С той поры я знаю «Ивицу» наизусть.
«И крутя луной, кружу – ветер – я – луна…»
С этой маленькой книжечки и началось мое собирание книг Ремизова.
В гостях у парижских друзей Ремизова
Осенью 1
